Владимир Познер — Простые удовольствия

Владимир Познер фото

Ваша оценка:
[Всего: 3 Среднее: 1]

Когда человеку с детства открыт весь мир, он учится выбирать лучшее.

— Владимир Владимирович, вы не раз признавались, что в большей степени ощущаете себя французом. Но может быть, что-то от русского в вас есть?

— Не знаю. Между французами и русскими в принципе очень мало общего. В отличие от русских, французы сдержанны и менее подвержены перепадам настроения. На мой взгляд, на русских больше всего похожи ирландцы.

— Почему вам так кажется?

— Я бывал в Ирландии, кроме того, я вырос в Америке, где ирландцев очень много. Эти взлеты восторга, сменяющиеся абсолютной депрессией, очень свойственны русским и ирландцам. Кстати, как и тяга к спиртному. И талант. Почти вся английская литература — это прежде всего ирландцы.

— Под эмоциональностью вы подразумеваете способность к переживанию?

— Конечно. Например, во Франции матери очень редко тискают и целуют своих детей. Я могу по пальцам пересчитать моменты, когда моя мама вдруг меня обнимала. Хотя для ребенка тактильное проявление любви очень важно. Но это вовсе не значит, что французы любят детей меньше, чем, скажем, итальянцы.

— А русские и итальянцы похожи?

— Внешне итальянцы гораздо более открыты, чем русские. Вы только познакомились, а они уже называют вас другом. Им свойственна некоторая поверхностность в отношениях. Хотя итальянцы очень разные. Дело еще и в том, что Италия долго существовала в виде отдельных княжеств. Совсем недавно отпраздновали 150 лет со дня образования государства. Всего 150! Поэтому тосканцы отличаются от римлян, а римляне — от жителей Сицилии. Кстати, язык, на котором говорят в Тоскане, и есть итальянский. Но у каждой области свой диалект. И если тосканец приехал в Венецию, то его там могут просто не понять. Поэтому и характеры у них очень разные. Во Франции, например, такого нет.

— Мне кажется, южане из Прованса отличаются, например, от парижан…

— Да, Средиземноморье накладывает отпечаток на их характер, и все-таки это одна нация. В Европе Франция, возможно, самое древнее государство.

— Французы менее открытые, но если уж они вас приняли, то можно не сомневаться, что искренне и надолго.

— Это правда. Такое отношение очень подкупает. Тем не менее как-то в Италии я разговорился с одним нашим украинцем, который живет там почти 9 лет. Я его спрашиваю: «У вас есть итальянские друзья?» Он говорит: «Девяносто процентов моих друзей — итальянцы, чудные люди». Я удивился: обычно у наших эмигрантов нет друзей среди местного населения. И он рассказал мне свою историю. Чтобы стать профессиональным водителем, ему нужно было купить лицензию и машину.

Владимир Познер жена семьяНа машину не хватало ни много ни мало — пятнадцать тысяч евро, и он обратился к своим русским и украинским друзьям. Все отказали. «И вот однажды, — говорит он, — иду я по улице, и вдруг рядом тормозит машина: «Привет! Как поживаешь?» Это был знакомый итальянец. Я рассказал о своей проблеме. «А сколько тебе нужно?» — «Пятнадцать тысяч». Он вынул чековую книжку и выписал мне пятнадцать тысяч евро! Я совершенно обалдел. А он говорит: «Своему брату я бы не дал, потому что он не вернет. А ты, я уверен, отдашь». Вот француз так не сделает. А итальянцам свойствен порыв.

— Кстати, а вы сами даете в долг?

— Да, но я должен знать кому. А однажды ко мне подошел совершенно незнакомый человек и сказал, что написал книгу и хочет ее издать. Но ему предлагают сделать это за свой счет, а у него таких денег нет. Книжка мне показалась интересной. Ему нужно было пять тысяч долларов, и я их просто дал, не одолжил. Разумеется, я делаю это выборочно. И конечно, я всегда выручу друга. К слову «друг» я отношусь трепетно. Вот это как раз очень по-русски (улыбается).

— Как вам кажется, национальность — это «состав крови» или все-таки место проживания?

— Непростой вопрос. Я думаю, что национальность — это гены плюс среда обитания. Место, в котором человек родился и провел первые пять лет, накладывает отпечаток на всю жизнь. Где бы ты ни оказался потом, это все равно скажется. А если ты переехал более или менее взрослым человеком, скажем, из России в Америку, то не станешь американцем, даже если в совершенстве овладеешь языком и избавишься от акцента.

— Вы тоже через это прошли?

— Да. Приехав в Россию в 19 лет, я очень хотел быть русским. Старался изо всех сил, но в результате был вынужден себе признаться: не получится, ничего не поделаешь. Это результат того, что я вырос в другой стране, и того, что унаследовал от своих предков… Во Франции у меня много друзей — детей эмигрантов первой волны. Они родились во Франции, учились во французских лицеях… Они чувствуют себя французами. И для французов они французы. Но я, как человек много повидавший, понимаю, что не совсем (улыбается). Они все равно чуть-чуть другие. Особая тема — евреи. Где бы они ни жили, им никогда не давали забыть об их национальности, у подавляющего большинства евреев присутствует это ощущение своего еврейства. И в странах, где был классический антисемитизм, особенно в Польше, Советском Союзе с его «пятым пунктом», это очень чувствуется.

Веками продолжавшийся прессинг, конечно, сформировал этих людей. В значительной степени их способности — от необходимости выжить. Отсюда невероятно высокий процент евреев в профессиях, требующих умения размышлять. Но, повторяю, евреи — это особый случай. Французу в Америке никто не напоминает, что он француз, и обстоятельства не вынуждают его приспосабливаться. Евреям везде многое запрещали. При Александре I Одесса получила статус вольного города за то, что его жители справились с чумой. Именно там и появились евреи особой породы — биндюжники, свободные, лихие люди.

— Вы не раз говорили, что французов, как никого, отличает искусство жить. Проявлялась ли эта черта у вас в советское время?

— Конечно. Об этом не задумываешься, ты просто так живешь. Отдаешь себе отчет в том, что каждый день может быть последним и не надо ничего откладывать. Собственно, это и есть умение жить. Например, для французов обед — некое действо, которое длится полтора часа. И не в ущерб чему-то — это просто часть жизни. Они не будут на бегу запихивать в себя фастфуд, обед так обед!

Им важно получать удовольствие — от еды, от общения.

Владимир Познер иван ургантУ французов вообще принято завтракать, обедать, ужинать, ложиться спать в определенное время. В детстве с этим очень строго. Меня самого мама воспитала именно так. Это благотворно сказывается на здоровье. В Европе французы устойчиво держат первое место по продолжительности жизни. Кроме того, во Франции вы очень редко встретите полного человека, хотя они и любят поесть, в том числе жирную пищу. И тем не менее не толстеют. Не могу сказать, что я педантично следую режиму, но, если что-то сбивается, чувствую себя некомфортно.

— И вам никогда не хочется махнуть рукой: а ну их, эти правила?

— Иногда бывает. Но если уж нарушать, то как следует (улыбается).

— Героиня пьесы Уайльда «Как важно быть серьезным» говорила: «Я люблю простые удовольствия». А вы?

— Согласен, простые удовольствия — самые замечательные. Во время съемок в Италии я всем задавал один и тот же вопрос: «Если бы вы могли выбрать только одно блюдо, то какое?» И, как ни странно, все, от аристократов до продавцов в супермаркете, называли очень простые блюда — спагетти, помидоры с хорошим хлебом. Строго говоря, в Италии нет высокой кухни.

— Сегодня мне часто приходится слышать, что еда — это только горючее. Людям неудобно признаваться в том, что они любят вкусно поесть…

— Если это правда, то их можно пожалеть. Это комплексы. Конечно, обжираться не надо, но стесняться того, что получаешь удовольствие от еды, хорошего вина, просто смешно. Хотя некоторые мои американские друзья равнодушны к еде. А для меня это как чтение хорошей книги. Я получаю удовольствие от тактильных ощущений, запаха бумаги. Так и с кулинарией: это одно из достижений человечества, придуманное не для того, чтобы не умереть с голода, а для наслаждения.

Видео с Владимиром Познером:

Поделитесь статьей в соцсетях:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

− один = один