Александр Володин

Дрматург Володин Александр МоисеевичНеизменный серый костюмчик без возраста, потертое пальтишко, извиняющийся голос. Великий человек Александр Володин мечтал прожить жизнь незаметно и растаять, «как снег в марте».

Неуверенность в себе — самое близкое мне чувство, говорил  Володин. Он всю жизнь стыдился и терзался — ошибками,  чувством мнимой вины, угрызениями совести. Сына-школьника, уже в четвертом классе освоившего азы высшей математики, наставлял: «Не тяни руку, не надо от других отличаться». Тот и не тянул. Пока однажды учительница не сказала: ваш сын хороший мальчик, но недоразвитый. Тогда он, поняв ошибку в воспитании, сказал сыну: ты иногда руку-то поднимай.

Ему премии вручали, награды, а он, называвший себя человеком из очереди, считал себя недостойным их. Презирал свои пьесы. Не хотел, чтобы Товстоногов ставил «Пять вечеров», и во время читки все приговаривал: «Извините, там очень бездарно написано… Я… я даю слово, что я это исправлю!» Когда Никита Михалков в 1978-м решил пьесу экранизировать, принялся горячо убеждать его не делать этого: мол, так мне нравится ваше «Механическое пианино», ну зачем вам моя пьеса, она устарела. Просил Олега Ефремова выбросить «Фабричную девчонку» в помойку. Ненавидел «Старшую сестру» — говорил, что Татьяна Доронина хорошо сыграла, но написал он сценарий, потому что надоели упреки типа «с вашими героями ничего хорошего не происходит», так вот вам хеппи-энд — нате, ешьте. Стихи свои называл полустихами. Однажды вырвалось: ненавижу руки, которые писали эти слова, смотрю на страницу и думаю — вот идиот! Как он ухитрился всю жизнь прожить в этом состоянии неуверенности, неловкости, ощущении, что все им созданное бездарно? Нет ответа.

«Я хочу быть, как будто меня из трамвая только что выкинули». Это не самоуничижение. Он слабости человеческие понимал, а самодовольство, барство ненавидел. Боялся человека ненароком обидеть. Мог обзвонить за вечер всех знакомых и у каждого попросить прощения. Его отличала от живущих рядом жалость ко всему, что было унижаемо и обижаемо. «Я с теми, кому тяжело, кто мучается». Он на собственном опыте знал, что это такое, когда тебя не любят.

Александр Володин  рано остался без матери, отец женился снова, мачеха заявила: никаких детей! Жил у родни, дядя время от времени выгонял из дома. Девочки-одноклассницы скидывались ему на кино. Всем классом собирали на ботинки. В пионеры Сашу Лифшица (Володиным он станет много позже, когда в издательстве редактор, смущаясь, скажет, что фамилия у него неподходящая, и он возьмет псевдоним по имени старшего сына Володи) приняли, что называется, для галочки. Ничем он такой чести не заслужил — учился плохо, учителей донимал самоуправством своим, безалаберностью, короче — никакой ребятам не пример. В пятом классе его в пионеры приняли, в шестом исключили. Это когда в пионерском лагере приколол над кроватью фотографию знаменитого артиста Качалова. Другие ребята портреты Ворошилова и Буденного вешают, а этот буржуя в шляпе прицепил, возмутился пионервожатый. Галстук сняли.

Они случались постоянно. Он говорил: «Осенний марафон» — это практически мой дневник, а Бузыкин — это я сам. Женщинам с ним было нелегко, но светло и тепло. Одна, актриса, хотела от него ребенка. Он был против, но она все равно родила. И умерла молодой. Маленький Алеша остался один. И Володин, которому судьба внебрачного ребенка напомнила собственную, привел его к Фриде. Алеша воспитывался отцом и мачехой, которая его не любила. Но сын вырос, выучился и вслед за сводным братом уехал в Америку.

Володин любил женщин. Устав от суеты на съемочной площадке, мог исчезнуть в неизвестном направлении вместе с гримершей с ярко-красными губами, и возвращался веселый, вдохновленный, весь в красной помаде. Жалел. Даже Снежную королеву, такую прекрасную и белую, за то, что никто и никогда не полюбит ее. И девочек-разливальщиц из ближайшей рюмочной на Петроградской. И продавщиц из соседнего магазина, у которых покупал водочку и носил им букеты с творческих вечеров, потому что Фрида цветы не любила. Жалел их, потому что работают по 12 часов, тяжело, страшно. И поражал невероятным для них обращением: «Вот в XIX веке женщинам целовали руки! Можете вы вообразить, что вы в XIX веке, и могу ли я поцеловать руку?»

Боготворил он всех этих подавальщиц-разливальщиц. На каком-то пафосном мероприятии, проходившем в роскошном дворце, после многочисленных здравиц в честь высоких персон, вдруг предложил тост за… официантку. И руку ей поцеловал. И все замолчали в изумлении — такое в этом прекрасном зале за его долгую историю случилось впервые.

Однажды, повстречав на почте поразительной красоты не очень молодую даму, вручил ей бланк, на котором написал: «Справка дана такой-то в том, что она очень красивая и обаятельная женщина, и, кажется, с чувством юмора». Под сенью девушек в цвету живу, и мне хорошо, говорил.

Радость не нужно искать, она сама вас найдет. Вот идет Володин по улице, неспешно, прогуливается. Навстречу — мужик. Где тут винный магазин, интересуется у Володина. А вон, за углом. Спасибо, батя. И так ему хорошо стало на душе от этого «батя».

А вот еще история. Идет Александр Володин по улице — почему-то именно там очень часто находила его радость — навстречу — женщина. Ой, говорит, у вас пуговицы на пальто неправильно застегнуты. Перезастегнула, попрощалась и ушла. И так ему хорошо и радостно стало от неожиданной этой заботы.

Однажды какая-то пожилая женщина, узнав в смешном дядьке в старом пальтишке и несуразной шапчонке знаменитого драматурга, подарила, извинительно улыбаясь, пять рублей. Ему не пять рублей были нужны, его сам жест тронул. Он искренне радовался, когда лохотронщики, обманом забрав у него всю премию «Триумф», вернули ему целых 150 рублей: чтобы старику было на что домой доехать. Благородно, правда, спрашивал Володин.

Он еще сразу после войны понял: на свете очень много людей, которым гораздо хуже, чем ему. И тогда же придумал себе девиз: стыдно быть несчастливым.

В 1930-х его из комсомола исключили, узнав, что юный учитель литературы деревенским ребятишкам читает стихи Есенина — поэта, с 1926 года в СССР запрещенного. Володин никогда не изменял себе самому — потому и жил трудно.

На войне он был рядовым связистом, был ранен, получил свою единственную награду — медаль «За отвагу». И потерял ее, когда вытряхивал вшей из одежды. Объявили Победу, он был счастлив — казалось, что начинается новая, прекрасная жизнь. А потом на собрании распинали Зощенко. И крик затравленного человека навсегда врезался в память: «Не мучайте меня! Дайте мне спокойно умереть!» Зал сидел притихший, испуганный, и только из заднего ряда раздались аплодисменты — хлопали Володин и Израиль Меттер. И председательствующий Константин Симонов сказал, что хлопать могут только те, кто присоединился к аплодисментам английских буржуазных сынков.

Известная история, как в 1968-м, в дни, когда в Чехословакию вошли советские танки, Володин, сидя с приятельницей в ресторане, выпивая-закусывая, неожиданно вскочил и на весь ресторан крикнул: «Стукачи, выньте карандаши и блокноты! Я за свободу, за демократию и Чехословакию!» Его успели увести, пока в зале царила паника…

О его пристрастии знали все. Александр Ширвиндт, друг душевный — в кухне у Володина висел самодельный плакатик: «Шура — идеал человека», — привозил из Москвы любимый кофейный ликер, под который велись сокровенные разговоры.

Володин очень смешно рассказывал, как мучительно долго искал хобби — словечко это только вошло в моду, считалось, что уважающий себя человек просто обязан иметь какое-то увлечение. Но у Володина с этим не заладилось. И он думал, почему у знакомых есть хобби, а у него нет? И додумался: потому что у него уже есть хобби — и называется оно «с кем-нибудь выпить». Но нужно соблюдать важное условие — никогда не пить с неприятными людьми. Он пил только с симпатичными ему персонажами. И искренне радовался, когда однажды, кажется было это на Литейном проспекте, какой-то субъект с сильно помятым лицом вдруг упал перед ним на колени и,  воздев руки к небесам, воскликнул: «Вы тоже алкоголик!» Просто повстречалось несколько человек на одном земном шаре, шутил Александр Моисеевич.

Но однажды эта слабость спасла его от сурового наказания. На одной встрече с читателями рассказал о Пастернаке и запрещенном «Докторе Живаго», а для кучи и о Солженицыне, на которого власть уже посматривала косо. Разумеется, тут же донесли. Хорошо, что в райкоме обратили внимание на приписку в конце доноса: писатель был нетрезв. Что пил-то, спросили Володина, ну кто же водку пивом запивает! Письму хода не дали.

Личная жизнь Александра Володина, жена.

«Как ты думаешь, Шурика сможет полюбить какая-нибудь женщина?» — случайно подслушал он разговор брата-красавца с женой. И так его эти слова поразили, что взял он зеркальце и стал в нем себя рассматривать: не сможет. И всю жизнь грезил прекрасной женщиной -белокурой, в белом платье.

Женат был один раз. Их роман с Фридой начался странно. В 1941-м, в канун войны, Александр из армии приехал в короткий отпуск. Однажды в телефонной трубке раздался незнакомый женский голос, предложивший встретиться. Испугался: не надо, вы придете такая вся прекрасная, в белом, а увидите меня… На том конце провода были настойчивы: никакая я не прекрасная, а черненькая и маленькая. Несколько дней до его отъезда они с Фридой гуляли, ели мороженое. Потом солдат посадили в грузовики и повезли. За грузовиками бежали плачущие женщины, а Фрида не плакала, лишь сказала: «Видишь, какая у тебя будет бесчувственная жена?» Потом он все это опишет в своих «Пяти вечерах». А тогда подумал: какая, к черту, жена, черненькая и маленькая, а нужна беленькая и прекрасная. Но письма с фронта писал ей. Больше было некому. И получилось, что она — его невеста.

После войны поженились. Он не хотел, но пожалел ее — она все время плакала, может чувствуя всю ненужность своей любви к нему. Сын Володя родился. Они были не очень счастливы. Фрида относилась к нему как к непутевому. И однажды он вышел к столу с табличкой на шее «Она в семье своей родной казалась девочкой чужой». В старости Фрида сильно болела, он самоотверженно ухаживал за ней. Сыновья звали к себе в Америку, где все у них сложилось хорошо. Но уехать Володин — от России, от Фриды — не мог. Так проходили их последние земные дни: она сидела в комнате и слушала Шопена, иногда они вместе смотрели телевизор, где ничто не волновало, не радовало.

Поделитесь статьей в соцсетях:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

+ одиннадцать = двадцать один